За первые пять месяцев 1990 года в стенах родильного отделения Медицинского центра Альберта Би. Чендлера при Университете штата Кентуки успело появиться на свет девятьсот двенадцать младенцев. Из-за особого статуса заведения, а также квалификации персонала, госпиталь довольно часто сталкивался со случаями неординарными и исключительными. Однако 25 мая, за каких-то пару минут до полуночи, здесь произошло событие немыслимое и несправедливое, и почти за тридцатилетнюю историю заведения беспрецедентное. И ни медицинская этика, ни здравый смысл, ни милосердие не могли уберечь его участников от мыслей о чуде, о том, чтобы все пошло наперекосяк, чтобы именно этот малыш не появился на свет. Но у провидения, а может это был рок, были свои планы. И вместе с неистовым плачем маленького существа, на свет выбралась эта история.
* * *
Девушка, в жизни конечно случается разнее, но все же слишком уж юная для этого места, полулежала, опершись спиной на приподнятое изголовье больничной кровати. Тощие руки безвольно покоились вдоль щуплого, облаченного в белый в мелкий горошек халат туловища. Тонкое шерстяное темно-синее одеяло, заботливо подоткнутое кем-то из персонала, укрывало тело ниже пояса. Неряшливо отросшие, примерно на три с половиной дюйма, не многим отличающиеся от пакли, волосы на левой стороне головы, контрастировали, со струящимися по бледно-голубой ткани больничной простыни аж до самых плеч, локонами оттенка спелой пшеницы на правой. Взор широко открытых лазуревых глаз был устремлен наискось вверх на белый подвесной потолок над входом в палату, где ничего не было. Своими мыслями пациентка явно пребывала в другом месте.
Еле заметные движения грудной клетки не оставляли сомнений в том, что тело все еще продолжало жить. В отличие от души, которая, кажется, покинула свой сосуд много месяцев назад, прихватив с собой всю радость, а так же подробности о той сентябрьской ночи, когда все случилось. Все что осталось внутри, это бесцветное прошлое и осколки планов на будущее.
На небольшом мобильном столике чуть справа, расфасованный по пластиковым контейнерам и тарелочкам, прозябал нетронутый больничный обед: по четыре унции картофельного пюре, куриного филе, фасоли, булочка, шоколадный пудинг и восемь унций молока. Хотя, возможно, что это уже был ужин. Впрочем, и от завтрака пациентка тоже отказалась. В результате старшая медсестра позвонила на кафедру Психологии, чтобы снова пришел тот молодой ассистент профессора. Как его? Ну, с такой смешной фамилией? Вроде Пигли или Свайни. Только ему, после того как три месяца назад она вышла из комы, удается хоть как-то разговорить бедняжку и худо или бедно зародить в ней, пусть даже и микроскопическую, искорку жизни. А иначе лечащий врач грозилась назначить капельницы с глюкозой, и даже снова перевести на принудительное кормление жидкой пищей через назогастральный зонд.
Еще правее, в углу у самого окна, стояло обтянутое искусственной кожей оливковое кресло на тонких хромированных ножках. На нем, до неприличия небрежно раскинувшись по виниловой поверхности, лежало скомканное серое шерстяное одеяло грубой вязки. А поверх неуклюже повалившись на левый бок, располагался довольно потрепанный бурый плюшевый медвежонок. Его красные клазки-бусинки смотрели на кровать и лежащую на ней, некогда веселую и беззаботную хозяйку.
Тем временем солнце начало терять свои силы. Увядающий за окнами свет едва пробивался через щелочки в закрытых жалюзи. В комнате поселились сумерки. Плывущие тени стали единственными движущимися обитателями этого замкнутого мирка. И, несмотря на то, что ведомый весенней круговертью город за окнами палаты наотрез отказывался хоть на чуточку замедлиться, внутри повисло вязкое ожидание непонятно чего. Время, словно остывающий битум, вытянулось в тугую нескончаемую струю.
Кто-то из персонала мельком заглянул в палату и, щелкнув выключателем, зажег один из трех люминесцентных потолочных светильников. Тот судорожно моргнул пару раз, и тусклый голубоватый свет, беззастенчиво похищая мрачные тени, лениво растекся по едва дотягивающей до ста квадратных футов комнатушке. Юная пациентка будто бы оживилась, на мгновение сощурилась, обвела взглядом серые стены, но быстро сообразив, что здесь для нее не осталось вообще ничего, снова ускользнула в другую реальность, куда, ни за что не пробраться надежде.
В момент, когда в дверном проеме появилась молоденькая улыбчивая медсестра с белым в красно-синюю полоску фланелевым свертком в руках, девушка внезапно пробудилась. Сработал какой-то противоестественный инстинкт. Все ее тело на мгновение свело судорогой, а потом она завизжала с таким первобытным и неистовым остервенением, что показалось, будто задрожали бетонные перекрытия, а гипсокартонные перегородки сейчас непременно лопнут. В ответ ей, на руках у перепуганной, еле державшейся на ногах сотрудницы завопил младенец. Звенящие в унисон крики матери и сына разнеслись по коридорам медицинского центра.
Немедленно с сестринского поста сбежался весь свободный персонал, включая дежурных врачей, а так же прочие, отличающиеся особым любопытством, посетители. Младенца и находящуюся в истерическом состоянии новенькую медсестру удалили подальше от злополучной палаты, по пути информируя о драматичной ситуации, связанной с беременностью пациентки. Медики, кто был покрепче, принялись усмирять девушку, чтобы сделать ей укол успокоительного. Оставшиеся без дела столпились у входа.
«Изабель? Изабель! Малышка!» – прогремел раскатистый бас и над собравшимися сзади, заслоняя собой весь дверной проем, нависла огромная темная тень. Не слишком церемонясь с растерянными преграждающими путь людьми, в палату ввалился титанического телосложения одетый в изрядно помятый черный костюм тройку мужчина. Даже местные, привыкшие к тяжелому труду, фермеры на его фоне выглядели как ресиверы из школьной команды против оффенсив-тэкла из Национальной лиги. Он был не молод, но и назвать его старым язык бы тоже не повернулся, может лет сорок-пятьдесят от роду. Копна густых довольно длительное время не видевших ножниц почти полностью поседевших волос венчала голову гиганта. Крупные, будто рубленные из камня, черты придавали лицу грубое обаяние, свойственное монументальным изваяниям национальных героев. Вдобавок ко всему, угрюмый образ дополняла жесткая белесая щетина. Кожа была бледной, как если бы человек все время проводил в помещении. Из-под тяжелых бровей печально глядели бледно-голубые глаза.
Он в полшага преодолел расстояние до больничной кровати. Медицинский персонал, суетившийся вокруг буйной пациентки, мгновенно рассыпался по сторонам, как если бы их сдуло волной воздуха от стремительного перемещения столь огромного тела. Мужчина наклонился и обнял девушку.
И в этот момент пациентку словно подменили. Мгновенно успокоившись, она обхватила великана, насколько это было возможно, учитывая ее миниатюрные габариты. А потом осипшим голосом жалобно произнесла:
– Папа! Папочка! Где я? Что со мной?
– Я здесь! Я с тобой, малышка! Все дурное прошло. Больше ничего плохого не случится, – раскатистый бас на этот раз звучал нежно, словно гром в ненастную ночь пел земле колыбельную.
Тем временем персонал начал расходиться по постам. Кто-то решил не упустить момент затишья, вздремнув в комнате отдыха.
Постояв еще немного у кровати, отец взял кресло за спинку. В его руках оно выглядело не больше предмета из детского мебельного гарнитура, и осторожно поставил рядом. Аккуратно присел. Металлический каркас страдальчески скрипнул, но в очередной раз с достоинством выдержал не поддающийся исчислению вес. Подавшись вперед человек в черном обхватил своей огромной ладонью ручонку дочери. Прошло уже целых восемнадцать лет, но как и в самый первый день эти заметно подросшие пальчики казались такими малюсенькими и хрупкими.
Девушка задремала, сон ее был беспокойным. Там, на другой стороне сознания, она то беззаботно напевала незатейливую песенку популярной панк-группы, то что-то беспокойно бубнила, временами срываясь на крик, сжимала кулачки, скреблась маленькими ноготками по ворсистой поверхности одеяла. Как бы он хотел перемахнуть через границу реальности и помочь ей. Вот ученый молодой человек, который занимался психологической реабилитацией его дочери после того, как она пришла в сознание, он много разговаривал, и иногда ей даже становилось легче. А все что оставалось ему – быть рядом и беспомощно смотреть как она страдает и наяву, и во сне? Ведь, навык ведения долгих, да и, в общем-то, и коротких разговоров не особенно требовался в его профессиональной деятельности.
Прошел, наверное, час. Кошмары утихомирились, а может быть утащили ее сознание еще глубже. Мужчина осторожно встал. Кресло предательски скрипнуло. Помедлив пару мгновений, он высвободил руку и бесшумно, словно огромная тень, прокрался к выходу. Погасил свет в палате и шагнул в тускло освещенный коридор.
– Где ребенок? – почти шепотом медленно произнес гигант, обращаясь к дежурной медсестре.
Та, было хотела отказать, мол, не положено. Но прежде чем отправить мысль в отвечающий за речь участок левого полушария головного мозга, совершенно автоматически взглянула на высившуюся над сестринским постом фигуру истукана, и резко передумала:
– С-сейчас потихонечку схожу в детскую, а вы пока подождите здесь. Вот увидите, я мигом.
Спустя пару минут женщина появилась со свертком. Гигант протянул руки. Прежде чем передать малыша деду, она тоном оправдывающейся зазнайки отчиталась, что ребенок имеет хороший вес, абсолютно здоров и перед сном накормлен искусственной смесью. Мужчина выслушал, не проронив ни слова, кивнул. И, насколько это было возможно, аккуратно принял, тщательно укутанное в одеяльце хрупкое создание.
Кажется, черная фигура простояла неподвижно полночи, склонившись над хранившим новую жизнь белым коконом. Он боялся даже дыханием потревожить сон новорожденного. Младенец во сне ворчал. Интересно, это тоже кошмары? Хотя откуда им взяться в его чистом сознании. Наверное, колики. Огромный человек размышлял, как в милом сморщенном личике объединилось все, что он ненавидел и любил в этом мире: с одной стороны презренное мерзкое семя выродка, который сначала надругался, а потом пытался уничтожить его единственное сокровище, с другой – частичку нежного ангела, воплощение его самого. Происходившее в тот момент под казавшейся непроницаемой броней безразличия, выкованной исполином чтобы справиться с трагедией… …нет, то была не буря. Из такого бессилия и злобы, пожалуй, могла бы образоваться черная дыра. Еще немного и все, все утянет туда, где был центр его сердца: и сверток, и чертов сестринский пост, и коридор, и пала… Нет! Только не ее! Она должна жить…
– Простите! Простите, у вас все в порядке? – откуда-то со стороны, будто эхом в тоннеле, донесся голос медсестры, – Нам уже пора к остальным малышам и малышкам.
Не успел мужчина опомниться как проворная медсестра, выхватила ребенка из его рук и уже семенила по коридору в сторону палаты для новорожденных:
– Не переживай, малыш, завтра дедуля снова придет к тебе.
«Дедуля», – отозвалось в сердце, несколько минут назад едва не превратившемся в объект, обладающий критической плотностью, средоточием угрюмой пустоты, откуда не вырваться даже свету.
Вернувшись палату, отец снова устроился в кресле. Подоткнул под голову сложенное одеяло, точно так же как он делал месяцы до этого. Ровно с той ночи, когда Изабель с черепно-мозговой травмой без сознания доставили сюда, в госпиталь при университете.
Почему на одну невинную душу обрушилось столько горестей. Едва она оправилась после того, как умерла ее мать, случилось новое несчастье. Он должен был защитить ее. Не пускать в тот злополучный день погостить у подруги. Просто спрятать ключи от своего старого пикапа. Но как можно было все это предугадать!
А ведь он подвел не только дочь, но и память жены. Не он ли обещал милой Дороти, в ее последние мгновения на этом свете, что защитит, позаботится об их малышке? Страшно представить, но с тех пор прошло уже почти два года.
«Ты должен был ее уберечь!» – беспрестанно крутилось в голове. Не ему ли знать, как хрупка жизнь. А ведь самое тяжелое у Изабель еще впереди.
– Ее мозг закрылся как шкатулка с сокровищами и не хочет заново переживать болезненные воспоминания, – говорил ему молодой психолог, кажется, его звали Эрик, да Эрик Пиргнештайн, объясняя состояние девушки, – Но чтобы справиться, ей просто необходимо переосмыслить и принять произошедшее. Только после этого наступит выздоровление. Пока что она отправила случившееся в бессознательное и крутит, словно заезженную кинопленку, снова и снова, еще больше загоняя себя в тупик. Это как готовить блюдо в скороварке, не стравливая давление, рано или поздно сорвет крышку.
– Она ведь даже не может ничего толком объяснить полиции! Указать на ублюдка, который с ней такое сотворил! – сдерживая разочарование и досаду, рассказывал он невысокому слегка раздавшемуся в ширину специалисту с кафедры психологии, – Доктора утверждают, что с ее мозгом все в порядке.
– Да, я общался с лечащим врачом. Как я и говорил ранее, как только мы сможем вытащить заплутавшие неприятные воспоминания из бессознательного, она встанет на путь исцеления и с большой долей вероятности сможет помочь детективам в поисках преступника.
Следом, наверное, уже в тысячный раз вернулись воспоминания: бесконечные разговоры с врачами, полицией, попытки привлечь к расследованию ФБР, разочарованные лица частных детективов. Три месяца психотерапии с минимальными улучшениями, и снова откаты в самое начало. Как только врачи разрешат уехать, он заберет ее и малыша назад в Хоуксгроув. Если психолог хочет, может навещать ее, но сюда его дочь больше не вернется, а уж тем более, ни о каких «лечебно-реабилитационных центрах» и не могло быть и речи.
Наконец-то под утро, около четырех часов, мысли начали заканчиваться, надвигалась тишина. Засыпая, обнаружив, что держит в руках Франклина, когда-то, кажется вечность назад, любимую игрушку своей дочурки, он успел подумать о том, как раньше простой плюшевый мишка мог за мгновения решать проблемы «вселенского» масштаба. В следующее мгновение могучая рука соскользнула, выронив мягкое безвольное тельце на бледно-серую виниловую плитку. Прощаясь, последние отраженные от холодной лунной поверхности лучи, проскользнув через фильтр жалюзи, легли белыми световыми лентами на потертую свалявшуюся шерсть игрушечного животного.
